На программах я, как обычно, сидела в углу под окном. Легкий весенний ветерок врывался в алтарную, неся с собой благоухание растущих перед домиком цветов. Прямо передо мной, справа от алтаря, было изображение Господа Нитьянанды. Господь держал обе руки перед Собой, ладонями к Себе; Его огромные влажные глаза смотрели мне в самую душу. В сердце Его был Кришна. Длинные черные с красноватым отливом волосы рассыпались по плечам Господа, и от них исходило божественное свечение. Весь Его облик словно говорил: «Пойдем же со Мной. Сколько жизней ты блуждала впотьмах! Хватит спать. Выходи на свет. Ничего не бойся».

О том же были и киртаны Ягья-прии. Никто не пел так, как он. Раскатистым, низким, глубоким голосом пел Ягья-прия; святое имя мощным, свободным, властным потоком текло из его груди; оно звучало гордо, величественно, торжественно. Это была песнь победы: победы духа над материей, динамичности над косностью, истины над иллюзией, жизни над смертью. При первых же аккордах фисгармони к моему горлу подступал ком, и в глазах начинало покалывать. Я брошу все. Я убегу к Тебе, Нитай. Веди меня. Откуда бы Ты ни позвал меня, где бы ни звучало это святое имя – клянусь, я оставлю все, порву все цепи и убегу к Тебе. Нет иной жизни, кроме Харе Кришна…

Порой Ягья-прия останавливался, переставал петь, и во время этой паузы фисгармонь издавала под его пальцами трели. Фисгармонь пела о том же, о чем и Ягья-прия, как бы подтверждая его настроение. Но если голос Ягья-прии повелевал, то фисгармонь просто околдовывала. Это была музыка души и именины сердца… Виртуозные трели переходили в новую мелодию, и опять звучал голос Ягья-прии: столь же сильно, столь же властно, но теперь это уже был очищающий дождь, несущий радость, заставляющий позабыть обо всем на свете. Дождь этот поил живительной влагой иссохшую почву сердца: щедрый, теплый, майский дождь… Святое имя ломало все преграды и стереотипы; сорвав плотину моей закомплексованности, оно очищало изнутри и снаружи: проникало внутрь через уши, творило в моей душе все, что хотело, и выливалось обратно через слезы.

Киртаны Ягья-прии настолько впечатляли, что его лекции как-то ускользали от моего сознания. Я долго потом не могла прийти в себя. Но то, как перед лекциями он пел «Джая Радха-Мадхава», я помню очень хорошо. «Нитай-Гаура премананда…» - так заканчивалось воспевание маха-мантры. Не успевали мы отдышаться, как на смену Харе Кришна приходила новая песня - о сладостных играх Господа во Вриндаване. В исполнении Ягья-прии эта сладость не была приторной; она ошеломляла своим внутренним богатством. Вриндаванский Кришна представал как заботливый, добрый и могучий защитник, готовый на все ради Своих преданных – и гопи (Гопи-джана-валлабха), и всех остальных, нас в том числе. Такому Богу хотелось верить и хотелось быть с Ним. Он ВНУШАЛ ДОВЕРИЕ, неотразимо привлекал и увлекал. Джая Радха-Мадхава – слава Кришне, возлюбленному Радхи! – смело, всем смертям назло провозглашал Ягья-прия. Кунджа-бихари – красиво и дерзко звучало это имя: имя трансцендентного распутника, развлекающегося в уединенных беседках. Он всемогущий, этот прекрасный герой; все, что Он творит – выше любых законов, выше любых суждений, осуждений и рассуждений. Лишь несчастных не привлекают Его игры. Гири-вара-дхари – где еще найти столь надежного покровителя и друга? Мизинцем левой руки Он держит лучшую из гор – Гири-вара, - и мы, воспевая Его имя, тоже защищены зонтиком Его милости, ведь Ему так нравится, когда Его славят преданные! Он необычайно нежен со Своими родителями (Яшода-нандана), но при этом не забывает радовать и всех остальных жителей Своей деревни (Браджа-джана-ранджана). Вот Он идет вдоль берега Ямуны, оставляя следы на влажном песке. У Него величественная осанка, широкие плечи и грудь, смелый и независимый взгляд, свободные, раскованные движения: Он – Хозяин. В руках Его - флейта; звуки ее - незримые нити, которыми все мы с Ним связаны. Сломя голову, хочется бежать за Ним…