Продуваемый гималайскими ветрами автобус Дели – Ришикеш, мчался по асфальтовым кочкам Индии сквозь южную ночь, наполненную запахами дыма и готовящихся на открытом огне экзотических блюд, круглосуточно предлагаемых на автостанциях. Впрочем, назвать ночь «южной» по мере приближения к Ришикешу, этой столице йоги и воротам индийских Гималаев, можно было исключительно с точки зрения привыкшего к зимним холодам европейца. Для меня же с моим коллегой фотографом, с января по март колесившим по всей Индии, в том числе и по югу страны, ночная прохлада горного воздуха, с пристрастием освежающего возле сбегающей с гор и звенящей как хрусталь Ганги, южной не казалась. И по температуре ветров, гуляющих в открытом всем сторонам света салоне автобуса, и по направлению нашего движения, мы вроде как оказались в северных широтах.

Впрочем, из Москвы они представлялись очень даже южными. Однако за время путешествия по стране йогов и мистиков, десятков духовных традиций и сотен тысяч храмов, стране слонов, коров и душераздирающих музыкальных кинофильмов, изменилось наше представление не только о том, что считать севером, а что югом. Индия, как ей это и надлежит, перевернула многие представления, сокрушила многие привычные стереотипы. В том числе, и в морально-философской сфере. Бхарата-варша, как когда-то называли эту страну, с одной стороны экзотичную и таинственную, с другой же, такую близкую и понятную, прежде всего, разрушает  западные представления о счастье. И о свободе.
 

Индия, при всей своей отдаленности и экзотичности, местами очень напоминает мне мою родину – Украину. Фрагменты украинского пейзажа неожиданно всплывают за окнами поездов и автобусов, прежде всего, благодаря растущим на огородах бархатцам, пшеничным полям и плантациям подсолнухов, среди которых вдруг появляются пальмы, воспринимаемые как проявление дерзости художника-сюрреалиста. О своей исторической родине вспоминаешь также при виде пасущихся на лугах коров, и, естественно, при виде глиняных хаток под соломенной крышей, которые до сих пор сохраняются в традиционных индийских деревнях.

Простота деревенской жизни индийцев, которая заслуживает отдельного разговора, лично меня вернула к простоте, к безыскусному счастью и свободе собственного детства. Детства, в котором счастье измерялось не приобретенными вещами (хотя, подаренная родителями машинка или велосипед, его не омрачали), но, прежде всего, солнечным днем, который предоставлял возможность пойти с друзьями на речку, или с мамой в лес за земляникой, малиной, грибами. Детское сердце радовалось совершенно простым вещам: походу в сельский клуб (в котором каналы душевной жизни прочищались, кстати, и переживанием сюжетов индийских мелодрам), сорванным не важно в чьем саду яблоку или абрикосе, ночному хороводу лягушек и утреннему пению птиц, мычанию коровы и звуку ударяющейся о пустое ведро первой струе парного молока. Сегодня, эти бесхитростные, но столь глубоко проникающие в сердце радости жизни, мне, увы, уже не доступны. У нынешних же сельских ребятишек моей страны их ворует искушающее тысячами ненужных вещей телевидение. Что касается простых индийцев, в глиняных домах которых  «ящик» пока еще не прижился и не занял место семейного божества, то они до сих пор не утратили способности радоваться проявлениям жизни, а не технического прогресса.


Этот прогресс понятия «счастья» и «свободы» накрепко связал в нашем сознании с материальными приобретениями, с накоплением. Согласно с Западной философией, агрессивно навязываемой рекламой, чем большим количеством денег и приобретенных на них трусов и прокладок, пива и шоколада, квартир, дач, автомобилей, наконец, чем большим количеством информации владеет человек, тем больше счастья и свободы он вроде как может получить. Согласно философии древнеиндийских Вед, в которых хранится знание обо всех сферах человеческой жизни, счастье и свобода заключаются не в накопления, а в избавлении. При этом в избавлении не только от избыточных денег, вещей, предметов и засоряющей сознание информации, но и от самой привычки отождествлять себя с материальным хламом. Порабощают человека не сами по себе деньги, вещи или знания, свободы нас лишает привязанность к ним, уверенность, что что-то в этом мире может тебе принадлежать. Индийцы, которые не прячут смерть за темными стеклами похоронных автобусов, а несут своих покойников через весь город, чтобы сжечь их в устроенных под открытым небом крематориях, имеют больше шансов помнить о зыбкости земного бытия, о том, что все здесь приходит и уходит по воле Провидения.

В отличие от европейцев или американцев, для большинства которых Библия является не столько священной книгой и практичным руководством к действию, сколько литературным шедевром, индийцы, почитая Веды, до сих пор относятся к ним как к очень практичным книгам. Свобода, согласно им, а, соответственно, и счастье (свободная по определению душа не может испытывать блаженство в условиях неволи) не в бедности или в богатстве, не в пустоте или в наполнении. Она – в непривязанности к тому, чем ты на данный момент обладаешь.

Именно вокруг диалектики богатства и бедности начинают рассуждать многие наши философы, литераторы, публицисты, когда им приходится высказываться на темы свободы. Философия, сформулированная в Ведах, не связывает напрямую понятие свободы с обладанием чем-либо, или с отсутствием порабощающих нас вещей и предметов. Если обратиться к Махабхарате, древнему эпосу Индии, то мы найдем там десятки историй о богатых и в то же время свободных от жадности, справедливых, святых царях (понятия «свободы» и «святости» также неразделимы). Этих царей не нужно было смещать с трона с помощью демократических выборов или дворцовых переворотов. Не нужно было выносить из дворца их разлагающийся, смердящий от неправедной жизни труп. Они по достижению определенного возраста передавали власть сыновьям, воспитанным в духе служения стране, людям и Богу, а сами уходили в Гималаи медитировать. То есть, готовиться к последнему пути в иные, высшие миры. В то же время в тех же древнеиндийских исторических хрониках можно найти много историй о бедных, но завистливых, и только уже поэтому, несвободных людях.

С точки зрения нашего повседневного опыта, который формируется в условиях постоянной борьбы за власть, в святых царей поверить трудно. Сами понятия власти и святости, правды, свободы нам кажутся несовместимыми. Наш скепсис по отношению к святости является естественным результатом жизни в обществе, существующем по Дарвину, то есть в условиях постоянной борьбы, конкуренции, движимой таким постыдным чувством, как зависть. Согласно тем же Ведам, борьба за господство над материальной природой происходит на низших ступенях человеческой цивилизации. На высших же целью человеческой жизни считается самосознание, восстановление утраченных отношений с Богом, который для индусов является не умозрительной философской категорией, а источником свободы и неисчерпаемого счастья.

Не то, чтобы современная Индия не знала неправедных правителей или в стране отсутствовала борьба за власть. Но наряду с политиками и политикой там до сих пор важное место в жизни общества занимают святые и, естественно, Бог. Если у нас святые являются предметом полумифических религиозных повествований седой старины, то в Индии они и сейчас составляют повседневную реальность жизни страны. Отшельники, монахи, священнослужители вполне органично вписываются в картину современного городского пейзажа, в котором храмы пока еще встречаются чаще, нежели кинотеатры.

Если вы раньше могли догадываться, что счастье не зависит от внешних обстоятельств, что оно находится в компетенции души, то в Индии эти догадки становятся реализованным знанием, подтвержденным всем опытом жизни индийцев. Эти люди, даже находясь в обстоятельствах, которые для нас показались бы нестерпимыми (например, отсутствие не то что машины и уютной квартиры, но даже захудалой комнатушки в шумном, тесном квартале), сохраняют бодрость духа и благодарное отношение к жизни.

Все это, конечно, не означает, что правительство, прикрываясь мудрой философией Вед, не должно заниматься поиском решений насущных социальных проблем. Но очень не хотелось бы, чтобы эти проблемы решались в духе западных ценностей, западных представлений о счастье и свободе. Сегодня же такая опасность, к прискорбию, существует. Традиционная индийская культура все больше напоминает стремительно уходящую натуру. Современная Индия, заполняя сознание своих граждан не из века в век пересказываемыми повествованиями о Раме и Кришне, об осознавших себя святых царях и аскетах, а рекламой, телешоу и кинобоевиками, вскоре может превратиться еще в один электронно-пластмассовый «рай».